Литературная пародия и политический памфлет

Литературная пародия и политический памфлет

Всем ходом эволюции творчества Крылова 1780—1790-х гг., периодической дискредитацией больших идейных жанров панегирика и праздничной оды была подготовлена его драматическая шуточка «Подщипа», жанр которой Крылов обозначил как «шутотрагедия» и которая по времени собственного сотворения (1800 г.) символически замыкает русскую драматургию и литературу XVIII в. По справедливому замечанию П. Н. Беркова, «Крылов отыскал удивительно Литературная пародия и политический памфлет удачную форму — сочетание принципов народного театра, народных игрищ с формой традиционной трагедии» [4]. Таким макаром, фарсовый комизм народного игрища, обычно неуважительного по отношению к властям предержащим, оказался методом дискредитации политической проблематики и доктрины безупречного монарха, неразрывно ассоциативной в государственном эстетическом сознании жанровой форме катастрофы.

Крылов замыслил и написал свою пьесу Литературная пародия и политический памфлет в тот период жизни, когда он фактически покинул столичную литературную арену и жил в имении опального князя С. Ф. Голицына в качестве учителя его малышей. Таким макаром, пьеса была «событием не столько литературным, сколько житейским» [5]. И это низведение словесности в быт предназначило поэтику шутотрагедии.

Сначала, густой Литературная пародия и политический памфлет бытовой спектр приметен в пародийном плане шутотрагедии. Крылов кропотливо соблюдает каноническую форму катастрофы классицизма — александрийский стих, но в качестве фарсового приема речевого комизма пользуется приемлимо комедийным приемом: имитацией недостатка речи (ср. макаронический язык галломанов в комедиях Сумарокова и Фонвизина) и зарубежного акцента (ср. фонвизинского Вральмана в «Недоросле») в речевых Литературная пародия и политический памфлет свойствах князя Слюняя и немца Трумфа.

Конфликт шутотрагедии представляет собой пародийное переосмысление конфликта катастрофы Сумарокова «Хорев». В числе персонажей обеих произведений находятся сверженный монарх и его фаворит (Завлох и Кий в «Хореве», правитель Вакула и Трумф в «Подщипе»), но только Завлох всячески препятствует обоюдной любви собственной дочери Оснельды к Хореву, наследнику Литературная пародия и политический памфлет Кия, а правитель Вакула изо всех сил пробует приневолить свою дочь Подщипу к браку с Трумфом, чтоб спасти свою жизнь и жизнь Слюняя. Если Оснельда готова расстаться со собственной жизнью и любовью ради жизни и чести Хорева, то Подщипа готова пожертвовать жизнью Слюняя ради собственной к нему Литературная пародия и политический памфлет любви: Слюняй

Ну, вот для тебя юбовь! (Звучно). Пьеесная. Как досадно бы это не звучало!

За вейность эдаку мне быть без гоёвы:

Застьеит он меня, отказ его твой взбесит.

Подщипа.

Пусть он тебя уничтожит, застрелит иль повесит,

Но нежности к для тебя не пременит моей.

Слюняй (особо).

Стобы ты тьеснюя и Литературная пародия и политический памфлет с незностью собственной! (II,280).

Как справедливо увидели исследователи театра Крылова, «техника катастрофического и техника фарсового конфликта в базе собственной идентичны — обе состоят в наивысшем обострении и реализации в действии внутренних драматических противоречий. Но катастрофический конфликт нужно связан с победой духа над плотью, а фарсовый — с победой плоти над духом. В шутотрагедии Литературная пародия и политический памфлет оба плана совмещены: чем выше парит дух, тем комичнее кидает его плоть» [6]. Отсюда — приемлимо бытовой, сатирический и фарсовый мотив пищи, который аккомпанирует все действие шутотрагедии поочередными аналогиями духовных терзаний и страстей с процессами поглощения еды и пищеварения: Чернавка.

Склонитесь, в конце концов, меня, княжна, слушать:

Извольте вы Литературная пародия и политический памфлет хотя телячью ножку скушать.

Подщипа

Чернавка милая! петиту нет совершенно;

Ну, что за прибыль есть, коль я без вкусу ем?

Сейчас поутру, и то совершенно без смаку,

Насилу съесть могла с сигом я кулебяку.

Ах! в горести моей до еды ль мне сейчас!

Разламывает грусть меня, как агнца свирепый зверек (II Литературная пародия и политический памфлет;248).

Слюняй

Я так юбью тебя... ну пусце еденцу (II;248).

Бедствия, причиненные королевству Вакулы нашествием Трумфа, Чернавка обрисовывает так: «Ах! сколько лицезрела тогда я с нами бед! // У нас из-под носу сожрал он наш обед» (II;248); Совет приближенных царя Вакулы, решая вопрос о том, как противостоять войскам Трумфа, «Штоф роспил вейновой Литературная пародия и политический памфлет, разъел салакуш банку // Да присудил, о правитель, о всем цыганку» (II;265); в конце концов, и избавление королевства Вакулы от нашествия Трумфа тоже носит нелепо-шутейный физиологический нрав: цыганка подсыпала бойцам Трумфа «пурганцу во щи», войско занемогло животиками и сложило орудие.

Этот пародийный фарсовый комизм столкновения высочайшей жизни духа Литературная пародия и политический памфлет идеологизированного трагедийного мирообраза с низкими плотскими мотивами обретает собственный формально-содержательный аналог в бурлескном стиле шутотрагедии. В чеканную, каноническую форму афористического александрийского стиха Крылов заключает самые грубые просторечные выражения, чередуя их через стих, другими словами рифмуя стих низкого стиля со стихом высочайшего, либо даже разрывая один стих Литературная пародия и политический памфлет по цезуре на полустишия высочайшего и низкого слога: Подщипа.

Как вспомнить я могу без слез его все ласки.

Щипки, пинки, рывки и самые потаски!

Друг без друга, как досадно бы это не звучало! мы в жмурки не игрались

И вкупе огурцы по огородам воровали.

А сейчас, ах! за весь его любовный жар

Готовится Литературная пародия и политический памфлет ему несносный настолько удар! (II;249).

О королевский сан! ты мне противней горьковатой редьки!

Почто, как досадно бы это не звучало! не дочь конюшего я Федьки! (II;251).

Это полное бытовое понижение идейного мирообраза совсем дискредитирует жанровые константы российской классицистической катастрофы, которая вроде бы застыла в собственной жанровой форме со времен Литературная пародия и политический памфлет Сумарокова и к концу века перевоплотился в таковой же литературный штамп, как обычная праздничная ода под пером эпигонов Ломоносова. И пародия Крылова по отношению к жанру катастрофы заполучила расширительный смысл: так же, как восточная повесть «Каиб» является универсальным сатирическим обзором стершихся, обветшавших, утративших реальную содержательность литературных условностей, шутотрагедия «Трумф» является Литературная пародия и политический памфлет «насмешкой не над высочайшим жанром, но над литературой как таковой» [7]. Очевидно, под словом «литература» тут необходимо осознавать не русскую роскошную словесность вообщем, но только ту ее линию, которая к концу XVIII в. утратила свои опоры в безупречной действительности: панегирик, праздничная ода и катастрофа — это фактически весь высочайший иерархический Литературная пародия и политический памфлет ряд российской литературы XVIII в., объединенный идейным пафосом этих жанров в их неразрывной ассоциативности идее просвещенного монарха и безупречной государственности.

Тяжело сказать, была ли у Крылова изначальная установка на создание политической памфлетной сатиры, когда он приступал к работе над «Подщипой», хотя все исследователи, когда-либо обращавшиеся к шутотрагедии Крылова, молвят Литературная пародия и политический памфлет о том, что образ немчина Трумфа является политической карикатурой на Павла I, фанатически поклонявшегося прусским военным порядкам и императору Фридриху Вильгельму Прусскому. В любом случае, даже если у Крылова не было намерения написать политический памфлет, шутотрагедия «Подщипа» стала им хотя бы по той причине, что Крылов Литературная пародия и политический памфлет пародически пользовался устойчивыми признаками жанра катастрофы, политического в самой собственной базе И высший уровень пародии — смысловой — наносит литературной условности классической катастрофы окончательный сатирический удар.

Независимо от того каким изображался властитель в трагедиях Сумарокова и драматургов его школы — безупречным монархом либо деспотом, сам жанр катастрофы имел нрав «панегирика персональной добродетели»; движущей Литературная пародия и политический памфлет силой катастрофы был «не пафос отрицания, ниспровержения, а пафос утверждения, положительные идеалы» [8]. В этом жанровом контексте и образ злодея-тирана был менее чем методом подтверждения аксиомы способности безупречного монарха от неприятного. К концу века безупречная действительность российской философской картины мира потерпела неисправимый вред. Величавая французская революция принесла с собой крах просветительских Литературная пародия и политический памфлет иллюзий и ужасное подтверждение обычной людской смертности монарха казнью Людовика XVI в 1793 г. Авторитету российской самодержавной государственности был нанесен неисправимый удар сатирической публицистикой — мятежом слова намедни Пугачевского мятежа, 3-х летней штатской войной, книжкой Радищева, который был объявлен Екатериной бунтовщиком страшнее Пугачева, в конце концов, репрессиями последних лет Литературная пародия и политический памфлет царствования Екатерины II и несостоявшимися надеждами дворянства на «просвещенного», воспитанного Н. И. Паниным не без роли Фонвизина правителя Павла I.

В итоге в шутотрагедии Крылова «Подщипа» образ самодержца умножается: он стает в 2-ух вроде бы обычных фигурах: узурпатора (германец Трумф) и царя, несправедливо лишенного престола (правитель Вакула). Какой Литературная пародия и политический памфлет-то из них — Трумф, олицетворение военного режима Павла I — властитель послепетровской, типо просвещенной формации, способен только «палькой на дворца сконяит феселиться» (II;253) и «фелеть на фсех стреляй из пушка» (II;254). Другой — представитель допетровской, типо извечной государственной генерации властителей, патриархальный правитель Вакула — способен только сокрушаться по поводу собственного плачевного положения: «Ведь, слышь, сказать Литературная пародия и политический памфлет — так стыд, а утаить — так грех; // Я правитель, и вы, вся знать, — мы курам стали в смех» (II;260). И если в классицистической катастрофы тирану, злодею либо тирану-узурпатору противопоставлен либо образ безупречного монарха, либо хотя бы понятие безупречной власти, мыслимое как реально имеющееся, то в «Подщипе», равным Литературная пародия и политический памфлет этическим достоинством (недостойностью) 2-ух вариантов на тему самодержавной власти, дискредитирован принцип самодержавия как такой В собственной поочередной ревизии больших жанров, связанных с проблематикой власти, Крылов доходит до логического предела литературной пародии и литературной сатиры с уровня отрицания отдельного определенного проявления порока, не отвергающего идею, он перебегает к отрицанию Литературная пародия и политический памфлет идеи через се определенные воплощения в отдельных грешных персонажах.

В этом смысле универсальный отрицатель Крылов в том периоде собственного творчества, который ограничен хронологическими рамками XVIII в, воистину может быть назван замыкающей фигурой российской литературы XVIII в. Конкретно в его сатире — от сатирической публицистики и неверного панегирика до восточной повести и шутотрагедии Литературная пародия и политический памфлет «Подщипа» российское Просвещение XVIII в. смеясь рассталось со своим прошедшим: представлениями о способности практического воплощения эталона просвещенного монарха в вещественном бытии российской государственности. Тот идейный комплекс, который представал величавым в больших жанрах начала века — панегирике, праздничной оде, катастрофы — в крыловских пародиях стал забавным, и на этом замкнулся полный цикл его Литературная пародия и политический памфлет развития, вероятный в рамках одной историко-литературной эры.

Позицию замыкающей российский историко-литературный процесс XVIII в. фигуры с Крыловым разделяет его старший современник А. Н. Радищев: с одной стороны, его творчество является кульминационным воплощением самого типа эстетического мышления XVIII в., а с другой — обращено в ближайшую литературную перспективу своими Литературная пародия и политический памфлет сентименталистскими основами, воплотившимися более на идейном и жанровом уровнях, ежели на уровне поэтики.

ЖАНРОВАЯ СИСТЕМА


literaturnij-geroj-dorian-grej-sochinenie.html
literaturnij-geroj-ernani-sochinenie.html
literaturnij-geroj-federigo-deli-alberigi-sochinenie.html